Заглушая песню: музыка и геноцид

Разрушение искусства и музыки как центральное оружие геноцида

Этноцид означает систематическое уничтожение культурных практик, форм выражения и институтов той или иной группы. Хотя геноцид принято понимать как физическое уничтожение народа, массовое насилие нередко включает намеренные усилия по стиранию культурных основ, поддерживающих коллективную идентичность. Культурные практики — такие как музыка, ритуал, язык и художественное выражение — действуют как механизмы преемственности и социальной сплочённости; их устранение способно подорвать сообщество столь же действенно, как физическое изгнание или смерть.

Во многих случаях массовых зверств преступники избирают мишенью эти культурные формы, чтобы ослабить общинные связи, устранить признаки отличия и нарушить передачу памяти между поколениями. Подавление художественного выражения, уничтожение культурных артефактов и запрет ритуалов служат не только орудиями господства, но и стратегиями переформирования или обнуления присутствия группы в истории.

Настоящее исследование рассматривает, как музыка и искусство становятся узловыми точками в таких процессах. Оно прослеживает способы, которыми преступники пытаются заглушить культурное выражение, и то, как жертвы обращаются к тем же самым формам, чтобы сохранить идентичность, сопротивляться угнетению и задокументировать пережитое. Понимание культурного измерения массового насилия проясняет, что уничтожение искусства — не случайный побочный продукт конфликта, а центральный компонент этноцида.

Спектр насилия: справедливая война, геноцид и Холокост

Традиционная война, по крайней мере в теории, действует в рамках определённых ограничений. Доктрина справедливой войны, в особенности принципы jus in bello, устанавливает границы: комбатанты — законные цели, гражданские лица — нет. Культурные объекты — храмы, библиотеки, концертные залы — находятся под защитой. Когда такие места повреждаются в ходе обычного конфликта, это квалифицируется как сопутствующий ущерб или преследуется как военное преступление. Целью остаётся военная победа, а не уничтожение идентичности.

Геноцид представляет собой коренной сдвиг. Рафаэль Лемкин (Raphael Lemkin), который ввёл этот термин в 1944 году, понимал геноцид как скоординированный план, направленный на разрушение существенных основ жизни национальных групп. В своём основополагающем труде «Правление стран Оси в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe) Лемкин описал геноцид как имеющий две фазы: «во-первых, разрушение национального уклада угнетённой группы; во-вторых, навязывание национального уклада угнетателя». Эта формулировка ясно показала, что геноцид нацелен не только на биологическое существование, но и на социальные, культурные, политические и экономические структуры, поддерживающие жизнь группы.

Определение Лемкина выходило за пределы массовых убийств и охватывало то, что он называл культурным геноцидом, — намеренное уничтожение языка, религии, культуры и национального самосознания группы. Он утверждал, что такое уничтожение может происходить даже без повсеместного физического истребления, хотя обычно эти процессы шли рука об руку. Враг определяется уже не мундиром или оружием, а этнической принадлежностью, религией или культурой. Военной победы становится недостаточно; цель — уничтожение. Мишень расширяется и включает всякого, кто несёт в себе эту идентичность, — детей, стариков, интеллигенцию, художников.

Холокост задал индустриальный эталон такого тотального уничтожения. Нацистский режим не просто убивал евреев — он сжигал их книги, запрещал их музыку как «дегенеративную» и превращал культурные артефакты в орудия унижения и пытки. Музыка, звучавшая в концентрационных лагерях, служила не для утешения, а для издевательства, для сопровождения принудительного труда, для отметки шествия к газовым камерам. Этот систематический подход к культурному истреблению создал систему координат, помогающую высветить сходные закономерности в других массовых зверствах. Холокост показал, сколь основательно режим способен добиваться не только физического, но и экзистенциального уничтожения, подтвердив прозрение Лемкина о том, что геноцид поражает и тело, и культуру своих жертв.

Этноцид: убийство духа

Понятие культурного геноцида у Лемкина, хотя в конечном счёте и было исключено из Конвенции ООН о геноциде 1948 года под политическим давлением, даёт необходимый язык для понимания того, как действует массовое насилие. Культурный геноцид — или этноцид — описывает уничтожение культуры, этноса, отличное от физического геноцида, но дополняющее его. Если геноцид убивает людей, то этноцид убивает уклады, которые делают этих людей узнаваемыми как группу. Эти два процесса часто идут вместе, и каждый усиливает цели другого.

Музыка и искусство становятся первоочередными мишенями из-за их функциональной роли в поддержании группы. Музыка координирует коллективное действие, отмечая празднества, ритуалы, сопротивление. Она передаёт историю в культурах, где устная традиция преобладает над письменными свидетельствами. Искусство служит вещественным хранилищем памяти — иконы, рукописи, инструменты несут в себе накопленный за века смысл. Один кантор или каввал (qewal) может хранить знание, не существующее больше нигде.

Уничтожение этих носителей создаёт особого рода пустоту. Даже если отдельные люди переживают первоначальное насилие, они возвращаются и обнаруживают, что их культурная инфраструктура разрушена: музыканты мертвы, инструменты разбиты, священные тексты сожжены, святыни обращены в руины. Сообщество утрачивает способность воссоздать себя, передать знание дальше, сохранить преемственность с тем, что было прежде. Именно поэтому геноцидальные режимы неизменно избирают мишенью интеллигенцию, художников и религиозных деятелей на ранних этапах своих кампаний. Убей носителей — и сама культура становится смертельно уязвимой.

Сам Лемкин подчёркивал это измерение в своём анализе нацистской оккупационной политики по всей Европе. Он задокументировал, как немцы систематически подавляли польское образование, запрещали украинские культурные институты и разрушали югославские культурные памятники, — меры, призванные уничтожить национальное самосознание даже там, где массовые убийства не были главным орудием. Эти примеры иллюстрировали его тезис о том, что геноцид охватывает посягательства на культурную и институциональную жизнь групп, а не только на их физическое существование.

Эти принципы по-разному проявляются в различных контекстах, формируясь конкретными культурами, ставшими мишенью, и методами тех, кто добивается их уничтожения.

Стирание древнего наследия: геноцид армян

Геноцид армян 1915–1923 годов стал первой современной систематической попыткой стереть народ с его исконных земель. Османское правительство не просто депортировало или убивало армян; оно добивалось намеренного уничтожения тех культурных признаков, что на протяжении тысячелетий определяли присутствие армян в Анатолии. Этот случай глубоко повлиял на мышление Лемкина — позднее он заявлял, что его интерес к геноциду начался с того, что он узнал об османской кампании против армян.

Кампания началась с ареста и убийства армянских интеллектуалов, писателей и общинных лидеров в Константинополе 24 апреля 1915 года. Это обезглавливание культурной элиты служило расчётливой цели: оно перерезало связь общины с её собственной задокументированной историей и художественными традициями. Поэты, музыканты и учёные, поддерживавшие связь с многовековой армянской культурой, систематически уничтожались.

Церкви и монастыри — хранилища рукописей, литургической музыки и сакрального искусства — разрушались, переоборудовались или оставлялись в запустении. Архитектурный след армянской цивилизации методично стирался в тех краях, где армяне жили тысячи лет. Музыкальные традиции, передававшиеся через семьи и религиозные институты, нарушались по мере того, как поддерживавшие их общины рассеивались или истреблялись. Систематическое уничтожение этих культурных опор мы рассматриваем в нашем материале «Искусство и геноцид армян».

Холокост в миниатюре: Богдановка

Холокост в Транснистрии открывает особое окно в то, как культурное извращение сопровождало массовые убийства. Богдановка, концентрационный лагерь на оккупированной советской территории, стала местом, где механизмы Холокоста разворачивались с особыми чертами.

Здесь и по всей нацистски оккупированной Европе связь между музыкой и убийством приобрела систематический характер. Оркестры из заключённых принуждали играть, пока других вели на казнь. Музыка — некогда знак цивилизации и трансцендентного — стала орудием издевательства и контроля. Нацисты превращали культурные формы в оружие, используя их для унижения жертв и сохраняя при этом видимость порядка и деловитой эффективности в процессе убийства.

Это представляло собой не просто уничтожение культуры, но её намеренное извращение, превращавшее искусство в соучастника зверства. Это воплощало наблюдение Лемкина о том, что геноцид сопряжён с разрушением национального уклада — не просто убийством евреев, но истреблением тех культурных форм, через которые выражала себя еврейская жизнь. Яркий пример этого пересечения музыки и массового убийства можно найти в истории Богдановки.

Предательство медиа: геноцид в Руанде

Геноцид против тутси в Руанде в 1994 году показал, как современные медиа способны ускорить культурное и физическое уничтожение. «Свободное радио и телевидение тысячи холмов» (Radio Télévision Libre des Milles Collines, RTLM) вело непрерывное подстрекательство, используя популярную музыку и знакомые голоса, чтобы сделать убийство нормой. Песни певца Симона Бикинди (Simon Bikindi), прежде воспевавшие идентичность хуту, были переназначены в гимны истребления и многократно звучали, пока разворачивались убийства.

Это представляло собой двойное наступление через звук: традиционную музыку либо заглушали, либо приспосабливали для пропаганды, а эфир насыщался новыми посланиями ненависти. Скорости геноцида — около 800 000 человек, убитых за 100 дней, — способствовала эта звуковая кампания, проникавшая в дома и автомобили по всей стране и создававшая общий звуковой ландшафт насилия.

Манипуляция музыкальной культурой показала, как формы искусства, обычно связывающие сообщества воедино, могут быть извращены ради того, чтобы опознавать жертв и делать их мишенью. Музыканты, которые могли бы сохранить альтернативные нарративы, были убиты или вынуждены замолчать. Уничтожение охватило как физическое истребление тутси, так и тот культурный аппарат, посредством которого руандийское общество прежде осмысляло само себя. На примере Руанды мы видим, как медиа и песня превращались в оружие для разжигания насилия, что подробно изложено в материале «Музыка и геноцид в Руанде».

Наступление на устную традицию: геноцид езидов

Кампания ИГИЛ против езидов, начавшаяся в 2014 году, представляла собой неприкрытую попытку религиозного и культурного истребления. Езидизм почти полностью опирается на устную передачу: священное знание переходит через каввалов (qewals, религиозных певцов) и хранится в святых местах. Письменного писания крайне мало. Это делало культуру особенно уязвимой для определённой формы нападения.

ИГИЛ систематически избирало мишенью носителей этого знания: каввалов убивали, захватывали в плен или вынуждали бежать. Святилища в Лалише (Lalish) и других местах разрушались или осквернялись. Цель состояла не только в том, чтобы убить езидов как отдельных людей, но и в том, чтобы навсегда вычеркнуть их религию из истории. Если певцы погибнут, а святилища будут разрушены, как будут помниться молитвы? Как следующее поколение выучит гимны?

Это, пожалуй, самый наглядный современный пример культурного геноцида в том виде, как его мыслил Лемкин. Уничтожение устной традиции означает, что даже выжившие оказываются отрезаны от собственного культурного наследия, не способные совершать обряды или передавать песни, определявшие их сообщество. Нападение на езидскую культуру показывает, как группы, чья идентичность зависит от неписьменной передачи, оказываются остро уязвимы для этноцида. В самое последнее время целенаправленное уничтожение устной истории явствует из нашего разбора «Музыкальная культура и геноцид езидов».

Закономерность, прослеживающаяся во всех этих случаях, обнаруживает последовательную логику: преступники понимают, что культурное разрушение усиливает физическое насилие, затрудняя восстановление и делая стирание более полным. Формулировка Лемкина, понимающая геноцид как нападение одновременно физическое и культурное, даёт систему координат для понимания того, почему заглушение песни — не побочный эффект геноцида, а одно из его главных орудий. Уничтожение культурных форм служит более широкой цели — устранению групп не только из настоящего, но и из самой исторической памяти.