Дэвид Боудер и песни, сохраненные на проволоке

В июле 1946 года американский психолог Дэвид Боудер отплыл в Европу с проволочным магнитофоном и двумя сотнями катушек стальной проволоки. Он намеревался записать рассказы тех, кого война оставила без крова. Примерно за два месяца он объездил лагеря для перемещённых лиц, детские дома, общежития для беженцев и профессиональные училища во Франции, Швейцарии, Италии и Германии. Он провёл около 130 интервью на девяти языках. Это самые ранние из известных звукозаписей людей, переживших Холокост. Хотя Боудер отправился в поездку не за песнями, он спрашивал о них с самого начала. Услышанное изменило ход его проекта, и с конца августа он стал откладывать отдельные катушки под пение. В результате возник первый в мире звуковой архив песен Холокоста — не записанные на бумаге тексты и не нотные мелодии, а голоса людей, которые вынесли эти песни из гетто и лагерей всего год или два назад. Вместе с тем это архив, во всём несущий отпечаток личности самого Боудера, который не имел подготовки ни в музыке, ни в фольклористике и так и не объяснил письменно, зачем собирал песни. Одиннадцать записей опубликованы на этом сайте. Примечательно, что многие из них сделаны в учреждениях ОРТ: его школы и мастерские Боудер неоднократно использовал как места для записи, подолгу беседуя с сотрудниками и учениками.

Для музыковедов записи Боудера важны не только самими песнями, но и тем, как они исполнены. В отличие от песенников и более поздних воспоминаний, проволочные записи запечатлели голоса выживших в момент припоминания, сохранив их языки, акценты, запинки, мелодии, ритмы и несовершенства. Тем самым они свидетельствуют не только о том, какие песни помнили выжившие, но и о том, как эти воспоминания исполнялись и передавались сразу после Холокоста.

Человек и машина

Боудер родился в 1886 году в Либаве (Латвия) и при рождении носил имя Арон Мендель Михельсон. Изучив психологию у Вильгельма Вундта в Лейпциге и Владимира Бехтерева в Санкт-Петербурге, он, сменив несколько стран, перебрался на запад и обосновался в Чикаго. Там он получил степень магистра в Чикагском университете в 1927 году и докторскую степень в Северо-Западном университете в 1934 году. Преподавая в Институте Льюиса (Lewis Institute; позднее вошёл в состав Иллинойсского технологического института), он начал готовить поездку, а каждую катушку предварял объявлением: «Проволочная запись Иллинойсского технологического института».

Проволочный магнитофон был сравнительно новым изобретением. Звук хранился в виде изменений намагниченности стальной проволоки, перематывавшейся с катушки на катушку, а сам аппарат был как раз настолько портативным, чтобы его можно было внести в спальню общежития или в мастерскую. Однако незаметным он не был. Объявления Боудера в начале катушек полны извинений за условия, в которых он работал. Записывая Адама Краковского в школе ОРТ в Париже 30 июля, он отметил: «Есть некоторые помехи. В соседней комнате стучит пишущая машинка, и шум идёт от…» В других случаях вмешивается сама проволока: в одном интервью шум на записи описан в расшифровке как гул пролетающего над головой самолёта.

В конце июля он отплыл на судне USS Brazil, работая в темпе от двух до пяти интервью в день — иногда до девяти — и закончил в начале октября, собрав более девяноста часов материала. Большинство записанных им людей были восточноевропейскими евреями, прежде всего польскими. Около двадцати человек были евреями из Западной Европы, а двадцать один человек не был евреем вовсе. Тридцать три человека были не старше двадцати пяти лет.

Боудер не был ни музыкантом, ни фольклористом. Бумаги, оставленные им в Иллинойсском технологическом институте, отражают его научную карьеру в области экспериментальной психологии и касаются таких тем, как лабораторная аппаратура и различение зрительных образов; среди них есть и статья 1942 года о нацистской науке. Но прежде всего его занимала психология языка. Самая известная его довоенная работа, «The Adjective-Verb Quotient: A Contribution to the Psychology of Language» («Коэффициент прилагательных и глаголов: к психологии языка»), предлагала измерять состояние говорящего подсчётом частей речи. Он поехал в Европу изучать воздействие крайних страданий на личность, используя язык как инструмент.

Это отчасти проясняет его интерес к песням. Когда Боудер говорил поющему не беспокоиться о голосе, а следить за тем, чтобы слова были отчётливы, он просил внятно донести текст; мелодия же служила лишь его носителем. Он был готов и настоять на своём, если рассказчик предпочитал иную форму изложения. Восемнадцатилетний Израиль Юниковский, живший в замке Бусико (Château de Boucicaut) под Парижем, написал историю своей жизни и хотел прочитать её вслух. Объявление Боудера на катушке фиксирует его отказ: молодой человек «предпочёл бы говорить по заранее подготовленному письменному рассказу о своей жизни. Однако мы настаивали исключительно на устных сообщениях без записок и заметок… Он делает это довольно неохотно, но д-р Райх и я уговорили его хотя бы попробовать». Боудеру нужна была речь, а песня была той формой речи, которая уцелела.

Записи несут отпечаток такого подхода. Они хорошо сохраняют тексты, хуже — напевы и почти ничего не сообщают о том, как эти песни исполнялись в лагерях: хором или в одиночку, в каком темпе и по каким поводам. Джозеф Толц и Анна Баучер, работавшие с этим материалом наиболее тесно, отмечают, что Боудер «нигде прямо не объясняет историческую ценность этой стороны своего проекта», и называют «отсутствие у Боудера внятной методологии» препятствием для её изучения. Он усердно записывал песни, но так и не объяснил зачем.

Просьбы спеть

Боудер не был нейтральным инструментом. Песни существуют потому, что он просил о них определённым образом, и от того, о чём он просил, зависело то, что он получал. Его обычный вопрос связывал песни со стихами: были ли в лагере стихи или песни? Такая постановка вопроса представляла и то и другое как порождение лагеря, а не как то, что люди просто пели. Часто он задавал этот вопрос ближе к концу интервью, когда рассказ был завершён, а значит, этот вопрос был скорее частью заведённого порядка, чем возникал из самого разговора. Иногда он опирался на уже услышанное. Например, 5 августа, спрашивая Риту Бенмайор об Освенциме, он начал так: «Говорят, что в Освенциме были песни, которые пели девушки». Сорок шесть интервью так или иначе затрагивают музыкальный опыт.

Когда кто-то знал песню, у Боудера был испытанный способ её записать. Он настаивал, что умение петь не имеет значения и что важны только слова. Показателен следующий обмен репликами с девятнадцатилетним Людвигом Гамбургером, пережившим Освенцим и Бухенвальд, записанный в школе ОРТ в Женеве 26 августа:

«Вы помните какие-нибудь стихи из Бухенвальда?» — «Нет. Я знаю песню». — «Что ж, спойте её немного». — «Я… я не очень-то певец». — «Нет, этого и не нужно, лишь бы слова было ясно слышно. Да?»

Гамбургер целиком спел «Песню Бухенвальда» (Buchenwaldlied) — «Когда занимается день / И солнце смеётся / Колонны уходят / К дневному труду / Сквозь серость утра» — и объяснил, что последняя строка была изменена после освобождения. Затем Боудер попросил конкретную песню: «Да. Попробуйте одну. Я хочу получить… Вы помните „Горит“?» Гамбургер сказал: «Минуту. [Он думает.]» — и предложил вместо неё другую песню, которую, по его словам, помнил со времени депортации: «On a heym, on a dakh» («Без дома, без крова»), оканчивающуюся словами «Потому что без дома и без крова / Мы скитались всю ночь!». Эта запись опубликована на нашем сайте. Боудер завершил катушку: «На этом интервью с господином Людвигом Гамбургером заканчивается. Женева, 26 августа 1946 года, школа ОРТ. Проволочная запись Иллинойсского технологического института».

Боудер сохранял и те ответы, которые ничего не дали, и они тоже часть архива. Большинство из них не были окончательными. 4 августа Берта Гольдвассер рассказала ему, что маки сочиняли прекрасные песни, но тут же заявила, что спеть не может: «Я не умею петь. У меня нет голоса», — а потом добавила, что не помнит её. Он просил её четыре раза, с каждой просьбой снижая планку: сначала спеть тихо, потом напеть, потом — лишь бы слова были отчётливы, и наконец — просто попробовать. Она спела песню Сопротивления по-французски, а за ней песню из Равенсбрюка. После каждой она говорила, что были ещё слова, которые она забыла. Три дня спустя Хеня Фридман описала, как депортируемые пели «Марсельезу», покидая Дранси. Когда её спросили, помнит ли она какие-нибудь из этих песен, она умолкла. В расшифровке лишь отмечено, что она, по-видимому, покачала головой. Под нажимом Боудера она спела куплет на мотив «Варшавянки», а затем песню, которую написала вместе с подругой в тюрьме.

Настойчивость Боудера проявлялась неравномерно. Жанин Биндер сказала, что все песни в её лагере были на польском, но это не остановило Боудера — «И всё же… Один куплет…» — и на этот раз не вышло ничего: «К тому времени я уже всё забыла». Бенмайор дважды ответила «нет», и он сразу перешёл к её дяде в Хартфорде. В конце своего получасового рассказа о Варшавском гетто и Берген-Бельзене Хелена Нойфельд дала единственный ответ, который не просто оказался отрицательным, а поправил сам вопрос. Песни в Бельзене были — «очень немного», — но там их не сочиняли. «Нет, нет, нет, нет», — сказала она, но затем добавила: «Конечно, люди писали стихи». Творчество в лагере было, но не в той форме, о которой спрашивал Боудер.

Школа ОРТ, Женева, 26 августа 1946 года

Последнюю неделю августа Боудер провёл в Женеве, где в течение нескольких дней вёл записи в школе ОРТ. 26 августа он взял интервью у учеников Зигмунда Райха (двадцати лет) и Давида Хирша, а также у Гамбургера. На следующий день он записал Януша Дойча, которому было семнадцать с половиной лет, в учреждении, которое он назвал «Школой механики ОРТ», а также Абрахама Киммельмана, чьё интервью длиной в три с половиной часа — самое долгое в собрании. 28 августа он беседовал с сотрудниками, в том числе с начальником мастерских Йозефом Фрайнхоффером и секретарём школы г-жой Боргман. Фрайнхоффер, гражданин Швейцарии, работавший техническим инструктором в профессиональном училище в Цюрихе, сообщил Боудеру, что школа открылась в конце апреля 1944 года и что теперь в ней учатся тридцать шесть мальчиков. Он также привёл сравнение: «Что до усердия, здешние ученики, вышедшие из лагерей, работают прилежнее тех, кого я учил в Цюрихе, — тех учеников, что живут с родителями и выросли в благополучных условиях». Боудер записал также Артура Бреслауера (пятидесяти четырёх лет) и Малку Йолес (сорока шести) в месте, которое он описал как «вязальную мастерскую, учебную вязальную мастерскую ОРТ в Женеве».

В тот же день, когда Гамбургер спел «Песню Бухенвальда» (Buchenwaldlied) в школе ОРТ, Вольф Нерих спел её в общинном доме для перемещённых еврейских беженцев в другой части Женевы. Нерих не просто помнил песню: «Ich hab es hier aufgeschrieben sogar. Ich kann es auswendig auch» («Я даже записал её здесь. И наизусть тоже знаю»). Он рассказал Боудеру, что комендант лагеря потребовал сочинить песню и предложил за неё сто сигарет. На самом деле песня была заказана в декабре 1938 года начальником лагеря (лагерфюрером) Артуром Рёдлем, который пообещал за неё награду, но так её и не выплатил. Герман Леопольди написал музыку, а Фриц Лёнер-Беда — слова; на это у них ушло три дня. Затем Рёдль часами заставлял заключённых репетировать песню с лагерным оркестром.

Для Боудера тот факт, что двое мужчин в одном городе в один день спели в один и тот же аппарат одну и ту же лагерную песню, похоже, стал решающим. Джозеф Толц и Анна Баучер, изучавшие песенный материал наиболее подробно, относят эту перемену к посещению Боудером женевской школы ОРТ и центра для перемещённых лиц. Боудер перестал просить людей петь во время интервью; на смену этому пришли организованные групповые сеансы. Судя по тому, как Боудер описывал набор исполнителей, убеждал их главным образом сам аппарат. Он обедал с перемещёнными лицами, проигрывал им запись их же разговоров или пения, а затем, по его словам, «изумлению, с которым они слышали в записи собственные голоса, не было предела. Тогда я объяснял свой проект и просил добровольцев».

Песни на катушках

С сентября песни записывались на отдельные катушки, о чём прямо говорили объявления Боудера. Завершая интервью с художником Бернардом Варзагером в Традате (Италия) 1 сентября, он отметил: «Это конец катушки номер 104. Мы переходим к катушке 106, так как на катушке 105 — песни, записанные нами сегодня днём».

Женевские песни попали на катушки 84, 89 и 90 и были записаны в общежитии по адресу Rue de Prenie, 6, занятом преимущественно теми, кого Боудер называл «бухенвальдскими детьми». В сноске он отметил, что задние окна общежития выходили на здания Лиги Наций. Завершая катушку 84, он объяснил, что вытеснило интервью: «На катушке было лишь около 18 минут по индикатору из интервью с Киммельманом. Остальное — песни».

Катушка 9–105 содержит традатский сеанс, в который входит около дюжины песен на идише. Среди них «Dort in dem lager» («Там, в лагере»), «Di shif „Seder“» («Корабль „Седер“») — о британской блокаде Палестины, песня о Треблинке, «Undzer shtetl brent» Гебиртига и «Yeder geshikhte hot ayn ende», написанная в Бухенвальде на мотив «Arum dem fayer». Четыре из этих песен опубликованы на нашем сайте. 8 сентября в Бельвю под Парижем он записал детей и воспитателей из приюта Лены Кюхлер, певших главным образом на иврите, в том числе «Shir haPalmakh» («Песня Пальмаха») и «Lo bayom velo balayla» («Ни днём и ни ночью») Бялика. В Мюнхене он записал меннонитские гимны в казармах Flak Kaserne, а также латышские и литовские народные песни и богослужение на Рош ха-Шана в лагере «Лоэнгрин» (Camp Lohengrin). В Висбадене он записал часть богослужения в синагоге на Фридрихштрассе. На последней парижской катушке есть примечание: «На катушке 169B — несколько случайных разговоров и песен, записанных в последний вечер моего пребывания в Париже. Боудер».

Пение звучало на записях и раньше — ещё до того, как метод стал систематическим. 31 июля в замке Бусико в Фонтене-о-Роз, где жили около сорока пяти мальчиков, вывезенных из Бухенвальда, Боудер записал групповое и сольное пение и представил его с необычной прямотой:

«Начинается довольно нестройным пением, но мелодию, вероятно, можно распознать, а слова со временем перевести, если это ещё не сделано. Интервьюируемый — Кальман Эйзенберг, который затем исполняет песню соло».

О самом доме он отметил, что мальчики обучаются ремеслу под руководством ОРТ. Именно в Бусико двумя днями позже он записал Израиля Юниковского, спевшего подряд три песни — «Es brent» («Горит»), «Do tif in a vald» («Здесь, в глубине леса») и «Shtil, shtil», — вторая из которых опубликована здесь. Боудер завершил катушку замечанием, которое хорошо характеризует условия работы на протяжении всей поездки:

«Последние три песни он спел очень тихо, и то, что мы здесь слышим, — это, конечно, усиление. Мы стараемся работать с аппаратом в наилучших из возможных условий, но у нас нет звукоизолированных помещений, и мы работаем на пятидесяти герцах».

Боудер следил и за отдельными песнями в собственном собрании. Когда Израиль Юниковский исполнил «Es brent» Гебиртига в замке Бусико 2 августа, Боудер добавил рукописную сноску: «Эта песня приписывается польско-еврейскому автору песен Гебиртигу. См. также катушку (без номера) с пометкой „Hénonville Songs“, где эту песню пела Гута Франк. См. также женевские песни, катушка 84, и традатские песни, катушка 105». Услышав одну и ту же песню от четырёх разных людей в четырёх разных местах, он знал её хорошо — потому и попросил Гамбургера спеть именно её три недели спустя. По этой же причине «Es brent», опубликованную на нашем сайте, нельзя привязать к определённому сеансу: возможных записей четыре. Сноска также невольно показывает, как были потеряны энонвильские песни. Та катушка была «без номера». На ней была лишь этикетка с надписью.

Энонвиль

12 и 13 сентября Боудер работал в Энонвиле — замке в пятидесяти километрах от Парижа, переданном перемещённым евреям. В объявлениях на катушках он трижды описывает, как там всё было устроено. Представляя тридцатиоднолетнего Уделя Стопницкого, он назвал это место «крайне религиозным кибуцем, который теперь передан перемещённым евреям и в котором размещена школа ОРТ, где обучают сельскому хозяйству и различным ремёслам». На следующий день, представляя Исаака Остланда, он охарактеризовал это место как «дом, который содержит Агуда совместно с ОРТ. Главные его обитатели — хасидская группа во главе со своим раввином». Открывая катушку 125, он рассказал об этом подробнее: «Это совместное предприятие Всемирного ОРТ, который ведёт обучение различным ремёслам и сельскому хозяйству, и Агуды, которая содержит это место и, по-видимому, владеет этим чудесным замком. Когда-то он принадлежал состоятельному французу а теперь пришёл в запустение». На этой катушке записан Соломон Горовиц, раввин общины, рассказавший, как община проводит субботы: «В субботу не работают, а весь день поют и танцуют. Люди танцуют вместе… Мы поём вместе, едим вместе, и читаются лекции о Торе».

Двадцатидвухминутная запись энонвильского песенного сеанса содержит шесть песен. Джоэл Призант — значащийся в каталоге Мемориального музея Холокоста США как Dzhuel Prizant — исполнил три из них: «Dos yidishe lid», известную также как «Golus-lid», написанную Аншелем Шорром и Шоломом Секундой; канторскую пьесу под названием «Aheym»; и «Fraytik oyf der nakht» Нохема Штернхейма. Малка Розенберг спела «Ikh for aheym» («Я еду домой») Давида Мейеровица. Гута Франк — такое написание использовал сам Боудер, хотя в каталоге музея дано Гуте (Gute), а в научной литературе — Гита (Gita) — спела две: «Undzer shtetl brent» Гебиртига, написанную в 1938 году после погрома в Пшитыке, и немецкую песню «Unser Lager steht am Waldesrande» из лагеря принудительного труда Бранде в Силезии.

Такое сочетание заслуживает внимания. Три песни из шести были номерами из репертуара американского театра на идише 1920-х годов; одна — польской песней на идише межвоенного времени; одна — довоенной песней-предостережением, подхваченной в гетто; и одна возникла в лагере принудительного труда. Две песни были о возвращении домой — и прозвучали они через год после освобождения в исполнении людей, живших в религиозном кибуце, где ОРТ обучал сельскому хозяйству и ремёслам.

ОРТ в интервью

ОРТ присутствует в этом собрании не случайно. Боудер вёл записи в парижской школе ОРТ 29 и 30 июля, а затем снова 16 августа. Он взял интервью у учеников, среди которых были Адам Краковский, Марко Москович — которого он описал как «молодого человека» и «ученика ОРТ», — а также Самуэль Исакович, Поля Бисенхаус, Райзель Розет, Болеслав Чолопицкий, Леон Шахновский, Мальфис Марсон и испанский беженец, записанный лишь как «Рудо», который «посещает занятия в школах ОРТ в Париже». Он записал и директора школы: «интервью, взятое у господина Брамсона, директора школы ОРТ на Rue de Saules, 12 в Париже».

Конференция Всемирного союза ОРТ (World ORT Union), проходившая в Париже в августе, привела к его микрофону ряд руководителей ОРТ. Среди них был сорокашестилетний Яков Олейский, уроженец Шакяя (Литва). С 1929 года он был директором школы ОРТ в Каунасе и организовал профессиональное обучение в Ковенском гетто. Он также пережил концентрационные лагеря Штуттгоф и Дахау и в октябре 1945 года открыл первые курсы ОРТ в лагере для перемещённых лиц в Ландсберге. Он сказал Боудеру: «У меня мандат общества «Союз ОРТ», и я директор общества ОРТ во всей американской зоне». Рахиль Гурманова, с 1921 года секретарь центрального комитета ОРТ в Польше, начала свой рассказ с того, что настояла на необходимости объяснить контекст: «Сначала я должна рассказать о своей работе в ОРТ. Всё своё время я отдавала ОРТ, и там же, в ОРТ, я провела всю оккупацию». Боудер взял интервью также у Якова Вильфа, делегата из Катовице; у Фиры Монк, исполнительного секретаря парижского отделения; и у Фенегера, который сотрудничал с ОРТ в подготовке еврейских моряков и рыбаков.

К тому времени, как он добрался до Висбадена 26 сентября, Боудер знал организацию достаточно хорошо, чтобы самому подсказать её название. Расспрашивая Иуду Голена о сельскохозяйственном обучении, он перебил: «Разве это делается не с ОРТ — совместно с ОРТ?»

У перемещённых лиц был свой взгляд на организации помощи, и он отразился в песнях, которые они тогда сочиняли. Наряду с плачами и сионистскими гимнами в лагерях рождались и сатирические произведения, направленные против «Джойнта» (Joint Distribution Committee), Администрации помощи и восстановления Объединённых Наций (ЮНРРА) и ОРТ — тех организаций, от которых зависела повседневная жизнь и которые, будучи под рукой, становились удобной мишенью.

Что стало с проволочными записями?

Остаток жизни Боудер посвятил работе с этим материалом. С 1947 по 1957 год он расшифровал и перевёл на английский семьдесят интервью, восемь из которых опубликовал в 1949 году в книге «I Did Not Interview the Dead» («Я не брал интервью у мёртвых»). В 1952–1957 годах он также самостоятельно издал «Topical Autobiographies» («Тематические автобиографии»), а в 1954 году опубликовал аналитический очерк «The Impact of Catastrophe» («Воздействие катастрофы»). Он умер в декабре 1961 года.

Местонахождение его оригинальных катушек 1946 года десятилетиями оставалось неизвестным. Дублирующий комплект, переданный Национальному институту психического здоровья и ныне хранящийся в Библиотеке Конгресса, был неполным: недоставало одиннадцати катушек. В 1980-х годах Библиотека Конгресса перевела своё собрание на катушечную магнитную ленту и оцифровала его. В 1999 году цифровые аудиокассеты (DAT) поступили в Иллинойсский технологический институт, где в 2007–2008 годах их преобразовали в файлы WAV. Сто восемнадцать интервью со 121 собеседником теперь опубликованы вместе с синхронизированными расшифровками на сайте «Голоса Холокоста» (Voices of the Holocaust). Песенные сеансы в этот комплект так и не вошли.

Оригинальные катушки Боудера были отправлены в Акронский университет в 1967 году, но там десятилетиями не было аппарата, способного их воспроизвести. Около 2014 года Джеймс Ньюхолл, мультимедийный продюсер университета, с помощью своей коллеги Лицы Варонис нашёл проволочный магнитофон на eBay. Затем под руководством инженера-электрика Орестеса Варониса он восстановил аппарат, используя современные комплектующие. Летом 2016 года Джон Эндрес открыл жестяную коробку с надписью «Henonville? Songs». В 1960-е годы она была занесена в каталог как «Heroville Songs», поэтому до тех пор на неё никто не обращал внимания. «Это и есть пропавшие песни, которые Боудер записал у этих выживших, — сказал Эндрес, — записал более 60 лет назад».

Музыковед Брет Верб, работающий в Мемориальном музее Холокоста США, установил личность Гуты Франк и определил исполненные ею песни. Слова песни из лагеря Бранде были известны и прежде, а вот мелодию никто не слышал. Дэвид Бейкер, директор Центра истории психологии имени Каммингсов (Cummings Center), отметил, что заключённых заставляли петь такие песни, «пока они каждый день бежали на принудительные работы и обратно», и что поиски велись для того, чтобы восстановить мелодию. В апреле 2017 года музей изготовил цифровые копии с акронских оригиналов.

Одиннадцать песен из записей Боудера опубликованы на этом сайте, ещё одна опубликована Мемориальным музеем Холокоста США. По оценке Толца и Баучер, это менее шестой части записанных Боудером песен, не считая двух богослужений в Германии. Большая часть собранного им в конце лета 1946 года до сих пор не звучала за стенами архива.

Источники

Boder, David P. I Did Not Interview the Dead. Urbana: University of Illinois Press, 1949.

'David Boder'. Voices of the Holocaust. Illinois Institute of Technology. https://voices.library.iit.edu/david_boder

'Project Notes'. Voices of the Holocaust. Illinois Institute of Technology. https://voices.library.iit.edu/project_notes

Voices of the Holocaust. Illinois Institute of Technology. Interview transcripts and audio: https://iit.aviaryplatform.com/collections/231

Boder, David P. 'The Adjective-Verb Quotient: A Contribution to the Psychology of Language'. The Psychological Record 3 (1940), 310–343. https://doi.org/10.1007/BF03393230

'David Pablo Boder papers, 1930–1957'. University Archives and Special Collections, Illinois Institute of Technology. https://findingaids.library.iit.edu/repositories/2/resources/573

Voices of the Holocaust interview records, Illinois Institute of Technology: Jacques Bramson (16 August 1946, ORT School, Paris), https://voices.library.iit.edu/interview/bramsonJ; Kalman Eisenberg (31 July 1946, Château de Boucicaut, Fontenay-aux-Roses), https://voices.library.iit.edu/interview/eisenbergK; Judah Golen (26 September 1946, Wiesbaden), https://voices.library.iit.edu/interview/golenJ; Rachel Gurmanova (17 August 1946, Paris), https://voices.library.iit.edu/interview/gurmanovaR; Ludwig Hamburger (26 August 1946, ORT School, Geneva), https://voices.library.iit.edu/interview/hamburgerL; Solomon Horowitz (12 September 1946, Hénonville), https://voices.library.iit.edu/interview/horowitzS; Jurek Kestenberg (31 July 1946, Château de Boucicaut), https://voices.library.iit.edu/interview/kestenbergJ; Adam Krakowski (30 July 1946, ORT School, Paris), https://voices.library.iit.edu/interview/krakowskiA; Marko Moskovitz (30 July 1946, ORT School, Paris), https://voices.library.iit.edu/interview/moskovitzM; Wolf Nehrich (26 August 1946, Geneva), https://voices.library.iit.edu/interview/nehrichW; Jacob Oleiski (20 August 1946, Paris), https://voices.library.iit.edu/interview/oleiskiJ; Isaac Ostland (13 September 1946, Hénonville), https://voices.library.iit.edu/interview/ostlandI; Udel Stopnitsky (12 September 1946, Hénonville), https://voices.library.iit.edu/interview/stopnitskyU; Israel Unikowski (2 August 1946, Château de Boucicaut), https://voices.library.iit.edu/interview/unikowskiI; Bernard Warsager (1 September 1946, Tradate), https://voices.library.iit.edu/interview/warsagerB

'Songs recorded in Henonville DP camp'. United States Holocaust Memorial Museum, RG-91.2015, accession 2017.325. https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn719266

'Songs of Bellevue'. United States Holocaust Memorial Museum, RG-91.2265. https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn620183

'Songs of Tradate'. United States Holocaust Memorial Museum, RG-91.2266. https://collections.ushmm.org/search/catalog/irn620184

'Dr. Boder and the Missing Songs'. Cummings Center for the History of Psychology, University of Akron, 2 September 2016. https://centerhistorypsychology.wordpress.com/2016/09/02/dr-boder-and-the-missing-songs/

'Lost songs of the Holocaust found in University of Akron archives'. University of Akron press release, February 2017. https://www.eurekalert.org/news-releases/629496

Endres, Jon. 'The Henonville Wire Spool: A Document Found'. Proceedings from the Document Academy 4:2 (2017). https://ideaexchange.uakron.edu/docam/vol4/iss2/10/

Rosen, Alan. The Wonder of Their Voices: The 1946 Holocaust Interviews of David Boder. Oxford: Oxford University Press, 2010.

Toltz, Joseph, and Anna Boucher. 'Out of the Depths: Complexity, Subjectivity and Materiality in the Earliest Accounts of Holocaust Song-Making'. East European Jewish Affairs 48:3 (2019), 309–330. https://doi.org/10.1080/13501674.2018.1559695

'Music amongst Displaced Persons'. Music and the Holocaust. World ORT. https://holocaustmusic.ort.org/memory/dp-camps/

'Buchenwaldlied'. Music and the Holocaust. World ORT. https://holocaustmusic.ort.org/places/camps/central-europe/buchenwald/buchenwaldlied/

'On a heym, on a dakh'. Music and the Holocaust. World ORT. https://holocaustmusic.ort.org/memory/dp-camps/on-a-heym-on-a-dakh0/

'Do tif in a vald'. Music and the Holocaust. World ORT. https://holocaustmusic.ort.org/memory/dp-camps/do-tif-in-a-vald/

'Jacob Oleiski'. ORT in Lithuania. World ORT. https://ortinlithuania.ort.org/jacob_oleiski.htm

'Landsberg'. ORT and the DP Camps. World ORT. https://dpcamps.ort.org/camps/germany/us-zone/us-zone-v/landsberg/